Нэрэтт
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как жёлтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Ахматова


В конце апреля - начале мая на Тенерифе ещё холодно: двадцать четыре градуса днём ночь задёргивала прохладными семнадцатью, и вода ласкала берег, равняясь на ночь, несогревшаяся и одинокая. Но стоило календарю дойти до июля, как ртутный столбик подбивал серебристой головкой тридцатую чёрточку в градуснике и море полнилось шумом плеска и голосов - до самого октября. А когда звук смывало с берегов - но не в море, а из него - в наступившей тишине шептались волны, и в их тихом говоре слышался вздох существ, снявших с плеч многоголосую тяжесть.
Но вскоре море начинало скучать по людскому клёкоту, и вода шуршала иначе: нежно, зовуще. Этот шорох, ещё девочкой, Женя приносила домой, вжимала ухом в подушку, и море бормотало в детские сны: приходи, мне так грустно, когда ко мне никто не приходит.
И Золоторёва приходила.
В её день рождения Бельтайн стоял у изголовья, и рождённая от солнца и земли - отец был солнечно-русым, мать - черноволосой - Золоторёва с трёх месяцев знала, как вытапливать радость и чудеса из истекающего жаром воздуха, а тот в благодарность расцеловывал её, девочку, от чёрной макушки до розовых пяток, и солнце ложилось на кожу и не вымывалось - ни "прохладными" южными месяцами, ни московскими, ни буяновскими, а после и арвирдскими зимами.
- Как лето привёл, - вздыхал и улыбался Алан: на следующий день, когда Женя переступала северную границу, два арвирдских солнца упрямо приносили ясный и бесснежный день, точно подлизываясь: смотри, смотри, какие мы хорошие! Мы тоже умеем! Не уходи от нас, а? Словно боялись, что стоит с порога ударить по южной половине когда-то венценосной четы хлёсткой метелью и сорокоградусным морозом, как она вероломно сбежит на летнюю сторону.
- Да вы, что ли, издеваетесь? - Золоторёва грозно вглядывалась в морозную синь. - Я вам, что, кисейная барышня и сюда на солнце поглазеть приехала? Мне его и там хватит, спасибо! Где наши метели? Где наши метели, я спрашиваю?!
- А, ну порядок, - переглядывались солнца. - Наша. Хочешь метелей? Их есть у нас!
И в ночь северную полосу Арвирда заметало так, что входы домов приходилось откапывать, и народ, ругаясь и смеясь, с лопатами наперевес говорил: опять Тарре лютует.
- Надо будет ему бутылку-другую из королевского погреба отжать, - Алан, щурясь, наблюдал, как ночь светлеет от вскипевшего за окнами снега. - Видать, кто-то опять его задрал.
- Тогда, может, сразу ящик? - щедро предлагала Женька, приткнувшись к монаршему боку (ну и что, что бывшему - король всегда остаётся королём) и разделяя с мужем радость вьюжного севера.
- Не-е-е. Мы тогда не только первые этажи, но и замок не откопаем.
И был вечер, и было утро: так было на северной стороне.
И если бы Женя хоть кому призналась, что любит северную сторону больше, чем южную, ей бы, наверное, не поверили.

I.

1.

Говорили, что сначала бабушка солнечного бога продавила небо кружкой с двух сторон и из голубых кружков испекла внуку печенье. А потом решила, что надо бы состряпать печенье повкуснее да похитрее, поэтому старушка взяла солнечный свет да и раскатала по небесной сини с другой стороны. Оттого-то небо этим утром словно и сияло изнутри, а в дырочки двумя солнцами было видно тесто - такое яркое и горячее, что гладило землю лучами, а Женькин нос и щёки - веснушками.
- А ты принюхайся, принюхайся, - тёмная тормошила Алана за выбившийся край рубашки. - Свет пахнет выпечкой, папой клянусь!
- Ска-а-а-азочница, - Его Бывшее Величество, смеясь, выпутывал рубашку из жениных рук и украдкой - не дай Сумрак заметит! - принюхался. - Это с кухни тянет. Рыжим клясться - себе дороже!
- Ну вот, ты всё испортил! - и женщина повернулась к солнцам, оставив мужа лицезреть лохматый и обиженный затылок и тронутые красным кончики волос: а вот не надо было лезть под руку в лаборатории! Если твоя шевелюра извечно норовит попробовать суп, что мешает ей нырнуть и в лабораторный котелок? Впрочем, Женьке шло, так что всё вышло лучшим образом.
Затылок долго обижаться не умел, поэтому через три секунды встрепенулся и Алан увидел ещё и кончик носа.
- Пойдём на море?
Алан выглянул в окно. Небо скалилось на бывшего короля злобно и знойно, и про солнца, выедающих глаза, совсем не хотелось придумывать сказки с печеньем да и какие-либо сказки вообще. Женины кисти лежали на подоконнике крестом и алели ногтями, перекликаясь с веточкой кристаллов у мизинца, полыхающей так, что об них впору было обжечься, как и взглядом на небо.
В лаборатории веточка была нежно-голубоватой и прохладной.
- Может, сегодня сама сходишь?
Золоторёва стояла на цыпочках, точно солнечный свет делал её лёгкой-лёгкой и не удерживал у земли, и поэтому в мгновение стала ниже ростом.
- Хорошо.

2.

Иногда море южной стороны снилось Жене на северной - синяя вода с солнечной рябью, зовущая её, как звала Атлантика в не сезон - тихо и тоскующе.
На южной стороне оно снилось звонким и весёлым.
А сейчас, покачивая на своей спине, оно шуршало ласково, точно принимая блудную дочь.
- Ты грустная.
Женя не отвечала, смотря в небо, безоблачное и сочувствующее. Говорить не хотелось, и тёмная позволяла морю догадываться обо всём самому.
Золоторёва не любила южную часть Арвирда: нигде она не чувствовала себя так одиноко, как здесь.
Всегда было, с кем разделить зиму.
А с кем делить лето?
Хотя, нет, постойте, - тёмная поднялась из волны, точно заново рождённая, - кажется, я знаю, с кем.

3.

Если на улице шоколадка таяла за три минуты, то под железной крышей, несмотря на распахнутые настежь окна и ворота, она превращалась в горячий шоколад за сорок секунд. Но две головы, столкнувшись светлыми чёлками над картой, не замечали ни колец волос, прилипших к шее, ни того, что во время спора, за минуту которого, казалось, температура повышалась ещё на сотую градуса, остались без футболок.
- Женщина! Ты, мать твою, видела когда-нибудь, чтобы из этой позиции можно было забить мяч?
- Ты видишь ещё варианты? - если первого жара превращала в кипятильник, то второй можно было вскрыть череп и использовать вместо вентилятора.
- Да, - карта уползла из двух пар рук, и третья подрисовала на ней новые стрелочки. - Вот.
- Хм, - головы склонились ещё ниже. - А это вариант! Погодите, что за?!..
Кай и Варвара (наконец-то!) Громовы, драконбольные тренеры сборной Тибидохса, слаженно повернулись. Золоторёва, подперев кулаком щёку, смотрела на них с ехидной нежностью, которая мигом обернулась воплем:
- Рёбра, рёбра, придурок!!!
Варя была не в пример бережней и деликатно приобняла тёмную за плечи.
- И долго у вас мозговой штурм? - Женя в приветствие подёргала Варьку за косу.
- Часа три, не меньше, - Кай обнаружил отсутствие футболки и рыскал в её поисках по всему ангару. - У меня уже мозги текут!
- От жары?
- Я тебя умоляю, - Варя закатила глаза. - От жары у него мозги потекут, когда он перестанет материться. А так он три часа кряду думал, понимаешь?
Футболка, слюнявая и пожёванная, нашлась в мелком загоне - недавно родившемуся дракончику - "Ваш?" "Золоторёва, кончай стебаться!" - она показалась отличной игрушкой. Она-то в Варю и полетела.
- Уйду тренировать команду Магфорда! - пригрозил Громов.
- Стирать себе будешь сам, - не смутилась Варвара, цепко схватив футболку одной рукой и рассматривая. - И штопать.
- Вот и буду.
- Как-то неубедительно у тебя вышло, - тёмная похлопала дракона по плечу. - Брейк?
- Брейк, - Варя забросила футболку к грязным вещам. - На пляжик? Я как раз прикупила себе новый купальничек!
- В снежинки! - тут же наябедничал ящер. - Я считаю, что у него только один недостаток: он не аутентичен и не тает на солнце. Ты-то купальник взяла?
- Лучше, - Женя встряхнула свертком в руках. - Стащила у Алана футболку.
На чёрной ткани серел старковский лютоволк, а под ним - девиз, который всегда пробирал Кейтилин Старк, как кровавые ладони чардрев в зимней богороще: "Зима близко". Сама делала, личная гордость.
- Я бы, конечно, предпочёл тебя в купальнике, но такое грех не утопить. В тридцать градусов-то!
Варя смотрела на двух летних тварей укоризненно. Снежинки с купальника - тоже.
- А ты не можешь зачаровать его так, чтобы он таял, а? - зайдя Варе за спину и связывая тесёмки кривым бантиком, дракон с надеждой уставился на сестру.
- Могу, - футболка колыхалась у золоторёвских коленок, не прикрывая синяков от "асфальтовой болезни", не оставлявшей тёмную даже в Арвирде, где асфальта-то толком и не было - "Женщина, где ты только находишь, обо что убиться, скажи мне, Сумрака ради!". А ещё Женька поместилась бы в неё, пожалуй, трижды, и оттого казалась маленькой и худенькой больше, чем была на самом деле: словно потерянной и замёрзшей в снегах Винтерфела. - Но не буду.
- А твоя женская солидарность, часом, не зиждется на том, что я тебя бить, как девочку, не буду, а вот Варя может тебе врезать?
Женя скромно потупилась.
- Ба-а-абы, - протянул ящер и шлёпнул Громову по пояснице. - Всё. Валим!

4.

- Вечером сходим, - Алан присел перед Женей на корточки. - Если хочешь.
- А? - тёмная оторвалась от книжки и озадаченно уставилась на мужа. - Ты о чём?
- На море. Только вечером. Мне тебя жалко: в полдень моё невменяемое тулово тебе придётся тащить по песку до замка.
- Я же не дотащу-у-у!
- Рыжего позовешь, делов-то. Так и скажешь: у меня тут труп. Сначала сварился, потом сжарился. Но вечером попрохладнее, я вполне смогу выжить.
- Правда? - на короля таращилась робкая, но разгорающаяся надежда и радость.
- Правда, - мужчина улыбнулся и провёл пальцами по подсыхающим волосам жены, расчёсывая и вымывая запах чужих: дракона, женщины, мира. Иначе зачем он её оттуда забирал? - В случае чего, на правах бывшего короля куплю себе тележку мороженого. Будешь меня в ней вести. Эй!
Если бы Алан этого ждал, чёрта с два Женьке удалось бы его сбить, но неожиданность сделала своё дело, и корточки превратились в задницу. Но упереться ладонью, чтобы не оказаться распластанным на полу (что, правда, было бы весьма приятно), Его Величество успел.
- Спасибо, - жарко шепнули королю в шею.
Ох, ну, пожалуй, можно и потерпеть эту вашу чёртову жару.

5.

Темнота уже обнимала ладонями, но уходить не хотелось, и Женя лежала, грудью чувствуя тепло, а плечом - песок, шершавый и остывающий. Небо темнело пластами, точно от него отламывали по кусочку, засыпая крупной взвесью звёзд, и оно то приближалось, то отдалялось - на расстояние вздыхающей и выдыхающей под щекой груди.
- Ты довольна? - мурлыкало море, набегая на берег и убаюкивая.
Но морю тёмная ответить не успела.
- Я не люблю лето, - к макушке прижались губами. - Но я люблю его в тебе. Так подойдёт?
Женя приподнялась на локте, и песок с шорохом ссыпался с плеча.
- Даже очень.

II.

1.

...Метели приходили не сразу.
Когда супруга короля переступала северную границу, лето в её груди было слишком живым и кровоточило тоской, когда она видела, как от замка, на километры вокруг, землю плотно прижимала белая простынь. И ясные, бесснежные дни, которые она приносила с собой, были правы: их яркое, но холодное небо не удержат женщину, ещё хранившую тепло южных земель, потому что она пока не видит, как красив снег на свету, а видит яркий след горячего солнца.
И Женя сбегала - но не в лето.
- Ты опять к нам в январе, - Варя махала тёмной от плиты деревянной плошкой. - Может, останешься? До моего дня рождения осталось три дня.
В прошлый раз тёмная осталась на неделю. Алан пришёл за ней на третий день, но Громовы и арвирдского короля пить научат, и на "ну ещё день, ты же не оставишь меня одного с бабами?" уломают.
- Хочешь, я подарю тебе памятник? - Женя сбрасывала у порога сапоги и влезала в пушистые тапочки с солнышками. В магазине они лежали рядом - с солнышками и снежинками, и Кай объявил, что берёт их своим любимым бабам и возражения не принимаются. Две любимые бабы, жена и сестра, и не возражали, только переглянулись и захихикали:
- Видишь? Цветы дарят, колечки, а нам - тапочки, - и Варя тянула Кая из магазина за ухо. - Пойдём сковородку выбирать, дамский угодник.
Так что у Громовых под одежной вешалкой хранились личные золоторёвские тапочки, а на плите скворчала та самая сковородка.
- Памятник - за то, что я его ещё терплю?
- И меня. Тебе помочь?
- Почисть картошку, а? А то кого-то задерживают на работе, и кто-то будет голоден и зол, как... кхм, ну, дракон.
Не успевала десятая картофелина булькнуть в кастрюлю, как дверь распахивалась с пинка и с треском. Кай с порога набирал побольше воздуха (материться после работы он мог минуты три без перерыва на вдох) - и видел Золоторёву.
- О, малая! - и вместо трёх этажей приходила идея получше. - Пойдём пожжём, а?
- Только не опоздайте на ужин, - Варя за спиной подставляла Женьке ладонь, по которой тёмная, пряча улыбку, украдкой шлёпала: лучше пусть жжёт, чем матерится и дерётся по подворотням. - И не как в прошлый раз, ага? Я не хочу лишний раз беспокоить Хьёрда.
- Да мы совсем чуть-чуть! - пересмешницу сдвигали от шкафчика под раковиной ногой, и в рабочий рюкзак, где гремело железо, бережно всовывали бутылку керосина. Следом, уже не так аккуратно, летели плошка и две пары огненных поев.
- В прошлый раз вы тоже так говорили, а в итоге чуть опушку леса не сожгли.
- Хьёрду, что, жалко что ли? Ему же такое на один взгляд.
А иногда бывало не так. Иногда Женя приходила, шла до дивана босиком и, точно спотыкаясь, с порога падала в Кая лбом, закрывала глаза и думала, что, всё-таки, подарит Варе памятник: за спокойное терпение к женщине, которая является без приглашения, как попало и сразу берёт в оборот её мужа. И за Кая, за Кая, который, о Сумрак, неохотно, но верно начинал понимать: сейчас нужно промолчать, положить ладонь на затылок, а потом перегнуться через бортик дивана и дёрнуть Громову за косу:
- Мы сходим, пожжём, ага?
В такие вечера Женькин голос всегда был тихим: южная звонкость в гортани замерзала в арвирдских снегах, тишела, чувствуя, что она здесь не к месту
- ...Нет, не надо, Хьёрда! Он как посмотрит, так мало того, что вся вымерзнешь, так ещё и чувствуешь себя как перед святым отцом... Тебе нехорошо?
- Немно-о-о-ого. Может, тебе перед ним, того... в грехах покаяться?
В затылок дракону прилетала морковка и очень грозный Варин взгляд.
- Это что-то не очень приличное, да?
- Очень неприличное, я бы сказал. Ты будешь меня молить, чтобы я это выключил, но я буду беспощаден.
- Жень, если он это тебе включит, ты знаешь, где кияночка. Она мне тогда весьма и весьма пригодилась.

2.

- Этой вашей гадостью пахнешь. Жгли?
- Жгли, - Женя откладывала расчёску. - Эта наша гадость называется керосином.
Из дверного проёма ей отвечала тишина, и Женя зябко передёргивала плечами, но на одно ложилась тёплая рука - и согревала безмолвие.
- Пойдём, - не произнесённое следом "пожалуйста" было громче, чем сказанное вслух. Просьба, в которой можно отказать, если хочешь потерять - и потому отказывать не будешь (и не хочешь).
...Северной земле надоело быть пустой, и начался снегопад: ещё десять шагов назад, за воротами замка, редкий, а теперь падавший мягко, но так плотно, что Женя держалась ближе к Алану, боясь, что потеряет его в белой пелене даже на расстоянии шага. И женщина вскинула было локоть, укрывая лицо, но король удержал.
- Не надо. Не закрывайся.
Женя смотрела на ладонь на своём локте и думала: в этом жесте - весь Алан. Опустила руку и подставила снегу нос, как летом поднимала лицо к солнцу, чтобы оно усыпало его веснушками. И мороз и снег прижались к щекам и лбу: мороз - колюче и жёстко, как мужская щетина, которая у Алана не росла, и оттого снег напоминал его больше - прохладный и нежный.
И Золоторёва засмеялась, щурясь.
- Вот, - мужчина улыбнулся. - Уже намного лучше. Садись.
Когда Алан превращался сейчас, в снегопад, тёмной казалось, что белое сияние скрывает не перестраивающиеся атомы, а снег, лепящий из себя огромного волка. Косой полёт снежинок стал разреженней, точно часть ушла на шкуру, но Женя всё равно обнаружила короля, только когда ухо от души, от мочки до хрящика, лизнул горячий язык.
- Ээээй! - Женя морщилась и смеялась, ощупью обхватывая довольно оскаленную морду. - Тебя почти не видно!
- В этом-то и кайф!
- Хоть иногда я тебя вы... - но договорить Золоторёва не успела: вся тяжесть, что сейчас мела на этой земле, двумя волчьими лапами легла ей на плечи и уронила спиной в сугроб.
- Никогда, - Женя смеялась и отбивалась, но Алан упрямо вылизывал ей лицо, - никогда, слышишь, не кичись ростом перед волком, который достаёт тебе ушами до бровей. Я очень легко могу положить на тебя передние лапы - и вот тогда посмотрим, кто выше! Всё, забирайся. И держись крепче.
Дважды, ещё смеясь, тёмная сползала с шкуры, но, наконец, обхватила своего короля за шею.
- Ну, что, - женщина потёрлась носом о волчий затылок. - Трогай, Эрн!
Волк взял с места стремительно и ровно - вот, она ещё сидит, а вот ей уже приходится вжаться в холку, потому что снег ринулся в лицо хлёстко и жгуче. Из-под лап во все стороны брызнуло белым, точно вода из луж, и Женя заорала - от ужаса, радости и восторга.
И вслед за человеческим воем в небо стрельнул ликующий волчий.

3.

Утёс забирал вверх, земля дрожала и гремела, и Женя обмирала, впервые понимая тех дурачков, над которыми так смеются в фильмах ужасов: если бы она знала, как, оказывается, страшно, но хочется зайти в подвал, из которого доносятся зловещие шорохи!
- Слезай. И ложись. И ползи. Только очень-очень осторожно. Вот так, умница.
На утёсе пролегло две полосы, проделанных человеком и тёплым волчьим брюхом. Алан положил лапу Жене на спину, удерживая, и женщина, зажмурившись, сунула за край нос. Под подбородком задышало холодом и пустотой, и грохотало здесь так, точно венценосная чета добралась до чьего-то сердца - огромного, громкого и яростного - но открывать глаза было так страшно, что хотелось проснуться.
- Эй, - ухо тронул прохладный нос. - Давай. Не бойся.
И, резко выдохнув, Женя разжала веки.
Сначала ей показалось, что она падает - падает в темноту под камнями, хотя падал туда лишь её взгляд, но в животе, где, говорят, живёт страх, ёкнуло, и сразу захотелось зажмуриться обратно, отползти от края и зарыться носом в волчий мех. А потом глаза привыкли к темноте, ощупали её и распознали, и она посветлела и распалась - на рокот волн, с силой бьющих об утёс, и скала вторила им, как медный колокол под руками опытного звонаря, и покорно и грозно гудела песню северного моря.
А снег всё падал, и потому море ерошилось не до горизонта, а пока тёмные воды с белым клёкотом жидкого льда не отъедал снежный вал, но его всё равно было безрассудно много, и оно разлеталось во все стороны, как снежные поля от замка. И тёмной казалось, что оно входит ей в грудь - и там не помещается, и женщина опустила лоб в снег, склоняясь и прося пощады.
- Эй. Дыши, пожалуйста, - Алан смотрел с тревогой, но и насмешкой: волку осталось только лечь на бок и подпереть лапой морду. - Как у вас говорят, когда вы, на этот свой, как его, ну, праздник, те огоньки в колючих деревьях зажигаете? Что у вас там говорят, чтобы они зажглись?
- Раз-два-три, ёлочка, гори... КАК ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?!
- СЯДЬ! Да чёрт тебя дери, женщина, ты меня до могилы доведёшь до срока!
Женя, задыхаясь, вскочила, поскользнувшись и чуть не полетев со скалы, но Алан вцепился клыками ей в пальто, оттаскивая от края.
А небо горело: синим, зелёным, голубым, белым; плясало и вилось, как пламя в камине, такое на него не похожее.
- Это не я, - наконец, успокоившись, Алан когтем ткнул куда-то в снег. - Видишь корабль? Тарре возвращается. Не знаю, куда и на кой чёрт его опять носило, но когда он возвращается, всегда начинается концерт. Причём, он даже зачастую здесь не причём - северная земля его просто любит. Или ты думаешь, его просто так на юг не пускают? Он там как-то часть посевов поморозил, просто потому что мимо, понимаете ли, прошёл. Он, конечно, та ещё зараза, которую все любят, но не подрывать же из-за него аграрный сектор? Впрочем, я сильно сомневаюсь, что он скучает по южным температурам.
Женя не уверенно, но хмыкнула, вглядываясь в снежную даль, пока не различила, о чём Алан говорил: корабль ещё не было толком видно, но где-то там, на запорошенном вьюгой горизонте, чувствовалась точка, с которой словно начинался и снег, и сияние.
Тёмная опустилась на утёс - теперь спиной - и закрыла глаза. Под лопатками гудел камень, на лицо падал снег - падал-падал, да и перестал, и под веками стало темнее.
- Я тебя люблю.
- Я знаю, - женского носа коснулся волчий - мокрый и прохладный, и с этим прикосновением в Золоторёву вошла тишина: тишина, которая бывает только зимой, в снегопад, когда снег скрадывает звуки, и никогда не бывает летом, когда сам воздух, казалось бы, жужжит от жара. - Ты ведь здесь.
Северное море в груди дрогнуло - и уместилось.
- Я тебя тоже.
...и тогда приходил буран.

Постскриптум.

...и северное море тоже снилось на южной стороне: грозное и грохочущее, крытое жидким льдом, совсем не похожее на южное, как не были похожи северное сияние и костёр на берегу, который они развели в тот летний вечер.
И оно тоже звало - но не с воркующей звонкой нежностью, а властно и неумолимо.
Ты всё равно вернёшься, - рокотал сон, ворочая тяжёлые волны. - Ты ведь без меня не можешь.
И Женя никому не признавалась, что любит северную сторону больше, чем южную.
Но Алан всё равно об этом знал - как обычно.

@темы: зимнее логово, драконье гнездо